15 марта 1966

     Добрый вам    день,    Тамара   Васильевна,   вы   хотели
подробностей,  я их сейчас перечислю, конечно, не все, а ровно
столько,  сколько втиснется в мой лист.  Все спят, кроме меня:
кропаю тебе при свете керосиновой лампы (я привык  включать ее
по  ночам,  когда  занят  писаниной  и  умозрениями,-  это  не
тревожит младенца  и  сверх  того  создает  уездный  колорит).
Утром,  как  только  Валентина проверит тетрадки,  заставлю ее
написать что-нибудь von sich. Ну, так вот: я уже больше месяца
как в Караваеве, изведал уже все мыслимые семейные наслаждения
и начинаю томиться.  В феврале месяце я хоть имел  возможность
еженедельно  делать партизанские налеты на Владимир,  Москву и
Орехово-Зуево,  но с начала  марта  вспыхнула  здесь  эпидемия
ящура и прервала с миром все транспортные связи. (Здесь теперь
ни о чем не говорят,  кроме как об этом;  зараженным  животным
делают прививки и затем уничтожают;  незараженных без прививок
закапывают живьем;  то же самое и относительно  людей,  с  той
только    разницей    что    зараженных    людей,   закапывая,
предварительно удавливают.) О самом Караваеве говорить нечего,
поскольку   (в   основном   все)   расписал   о  нем  в  своих
"Владимирских проселках" Солоухин.  О караваевской школе  тоже
нечего: моя Валентина каждое утро бежит туда за три километра,
с неизменными тетрадками под мышкой и  в  сопровождении  целой
своры сопливых извергов.  Младенец растет, ему уже 1344-й час,
он толстый и глазастый, как все малыши, но ни на одного из них
я еще не глядел с таким обожанием,  как на этого, включая сюда
и  те  минуты,  когда  рев   достигает   трудно   переносимого
fortissimo.  Надо  отдать ему справедливость,  недели две тому
назад он понял,  что улыбки больше ему к лицу,  и он расходует
теперь на них большую часть своего досуга. Самое располагающее
в нем - его дешевизна.  За 73 дня своей жизни он обошелся  мне
дешевле, чем обходится порознь каждый "музыкальный четверг" во
Владимире или "литературная пятница" в Москве.
     Да, и вот еще что в нем хорошего:  его бабушка.  Ее зовут
Наталья  Кузьминична  Химакова.  Ее   возраст   -   72   года.
Вероисповедание   -  православное,  с  налетом  очень  бодрого
скептицизма.  Любимое муз. сочинение - "Пиковая дама". Любимый
собеседник  - я.  Не пробуй искать по свету старушки веселее и
покладистее ее.  Если когда-нибудь заглянешь сюда,  впрочем, -
убедишься сама.
     Вот те трое,  с  которыми  меня  связывают  теперь  самые
прочные узы.  Служба моя такова, что я бываю здесь ежемесячно;
то есть,  например,  так:  три июньских недели  -  в  Тамбове,
четвертая  -  Караваеве;  три  августовских  недели  - в Орле,
четвертая - в Караваеве;  три и так далее.  Вплоть до февраля,
месяца повальных отпусков. Это не коммивояжерство, это "служба
в специализированном управлении связи по  измерению  и  приему
междугородних  кабельных линий связи" (Управление - в Москве),
и это уже давно и надолго.  Валентина, чуть только подвернутся
каникулы, сбегает ко мне, где бы я ни был: суди сама, ее туфли
куплены в Мичуринске,  платок - в Брянске,  плащ - в Коврове и
т.  д.,  в Ельце мы грабили районную библиотеку, во Мценске, в
прокуренной чайной,  пили тульскую водку,  спали в  стогах  на
берегу  Дона,  и  куча  еще  разных разностей.  "Путешествуя,-
сказал бы твой Флобер*, - делаешься скромнее: убеждаешься, как
мало  места  занимаешь  ты  во  вселенной".  Но  это не важно.
Поскольку  я   от   рождения   энциклопедичен,   я   занимаюсь
одновременно    историей   современной   музыки,   воспитанием
определенного круга владимирских и московских  юнцов,  теорией
кабельного  симметрирования и католической философией.  Первое
мне  лучше  всего  удается,  поскольку   музыка   единственная
область, где стопроцентная серьезность не отдает жидовством. И
потом,  говаривал Демокрит,  "быть восприимчивым  к  музыке  -
свойство  стыдливых"  (Celsus X,  249),  а я стыдлив.  Еще 2-3
месяца пусть мои мальчики и девочки потерпят, и я отдам им для
размножения  переписанную  набело  рукой  жены  "Историю новой
музыки" (очень весело, но и со знанием дела). Вот и все, что я
сумел поместить в лист.  Венедикт проснулся,  распеленался и в
темноте сосет  кулак.  Придется  всех  будить.  Кланяйся  всем
нашим. Не переставай читать и слушать, заклинаю.

*   Когда-то у меня был пятитомник Флобера, и я рассказывала
    Вене, что письма его понравились мне  даже  больше,  чем
    художественные произведения, включая "Мадам Бовари".