ПИСЬМА
18 января 66
15 марта 66
11 февраля 76
5 августа 76
30 октября 76
24 января 78
8 июня 78
2 ноября 78
22 марта 79
1 января 80
1 декабря 80
13 ноября 82
30 января 85
9 ноября 85
22 декабря 85
27 января 86
13 марта 86
17 апреля 86
17 ноября 86
10 марта 87
6 января 88
15 апреля 88
8 декабря 88
20 марта 89
27 ноября 89
14 декабя 89
Послесловие
Венедикт Ерофеев
Письма к сестре (Тамаре)
Тамара Васильевна Гущина (Ерофеева), сестра писателя
ПРЕДИСЛОВИЕ
Т.В. Гущиной
Я в семье была старшей из детей, так что лучше других
помню многое из нашего детства, знаю историю семьи. А начать,
мне кажется, стоит издалека, тем более что приходилось читать
о сложном отношении Венедикта к матери, и никто не знает,
какое огромное влияиие в детстве мама на него оказала.
Характер у него - от отца, а интеллект, любовь к чтению -
мамины.
Село Елшанка, родина наших предков, находится в двух
часах езды от Сызрани. Дед по материнской линии, Андрей
Прокофьевич Гущин, псаломшик елшанской церкви, был красив и
имел хороший голос. Дед умер молодым. Осталось пятеро детей -
все девочки. Опеку над сиротами взяла на себя семья
священника, единственная интеллигентная в селе. Старший сын,
Владимир Иванович Архангельский, был протодьяконом сызранского
собора, а в 1913 году, после победы на всероссийском конкурсе
басов, стал протодьяконом Храма Христа Спасителя в Москве. По
рассказам мамы, он был красавец, многие московские дамы ходили
в Храм не только ради молитв, но чтобы послушать его
великолепный голос и полюбоваться на его стать. Дочь
Архангельских, Мария, окончила университет и преподавала в
елшанской школе. Наша мама была подругой младшей дочери Кати.
В доме Архангельских была хорошая библиотека,
выписывались популярные журналы. И мама и ее сестра Ольга
очень любили читать: библиотека священника была в их
распоряжении. Впоследствии Ольга сдала экстерном экзамены за
гимназию и стала учительницей. Мама же всегда удивляла меня
хорошим знанием русской истории и литературы, хотя ей удалось
кончить только три класса церковноприходской школы.
Дед по отцовской линии, Ерофеев Василий Константинович,
был против женитьбы старшего сына Василия на нашей маме. Папа
уехал искать счастья на север, в Кандалакшу, и через несколько
месяцев вызвал маму к себе. Так семья наша стала кочевать со
станции на станцию: Кандалакша, Пояконда, Чупа, Хибины. Отец
работал дежурным по станции.
Младшего сына мама назвала необычно - Венедикт. Это имя
ей давно нравилось и было связано с воспоминаниями молодости:
рядом с их селом было большое имение помещика Ерофеева, у
которого сына звали Венедиктом. Может, Венедикт и сам по себе
ей нравился, были какие-нибудь романтические воспоминания - не
знаю. Но мама и мы все - семья, родственники - называли его не
Веня, а Вена, потому что Веня, как мама объясняла, это
уменьшительное от Вениамина. Вена был всеобщим любимцем:
тихий, кроткий, худенький мальчик. Даже очень строгая мама
была к нему снисходительна и ласково называла "Венушка".
1941 год застал нас в Чупе. В июле отца перевели в
Хибины, а в августе мы уже плыли на пароходе в Архангельск, в
эвакуацию. Отец настаивал, чтобы мы, прибыв на место,
хлопотали о пропуске на родину, в Пензенскую область. Он
надеялся, что дед поможет нам пережить лихие времена. Пропуск
мама выхлопотала. В конце сентября мы уже были в Елшанке. Но в
эту же зиму дед был арестован как враг народа и расстрелян.
Местная власть отказывалась считать нас эвакуированными. Нам
были не положены даже хлебные карточки.
Весна 1942 года была самой тяжелой. Спасала только
замерзшая картошка, которую мы откапывали на оттаявших
неубранных полях. Все мы стали припухать от голода. Вена ходил
бледный, с вздувшимся животом. У него начался рахит. Мне
помнится, как они со старшим братом Борей забирались на
русскую печь и оттуда декламировали одни и те же стихи:
Сия история была
В некоей республике.
Баба на базар плыла,
А у бабы - бублики.
И так далее. Это почему-то были их любимые стихи. А еще:
"Ешь ананасы, рябчиков жуй!"
В общем, все, так или иначе связанное с едой.
Керосин берегли, сумерничали: и, чтобы время так не
проходило, мама начинала нам чтонибудь рассказывать. Ребятишки
лежали кто на полатях, кто на русской печи. Мама рассказывает-
рассказывает, а потом говорит: "Ну, все. А теперь - спать".
Все мы начинали ныть: "Мама, что дальше?" Но она уж была
неумолима и продолжение было на следующий день. Помню,
рассказывала нам очень долго, с продолжениями "Месс Менд" -
был такой роман детективного характера Мариэтты Шагинян.
Мельникова-Печерского, например, мне впоследствии пришлось
читать, и оказалось, что мама так подробно рассказывала "В
лесах" и "На горах", что я читала, как совершенно знакомые
вещи. Мама вообше была замечательная рассказчица, ее истории о
жизни их села, о семье Архангельских, о разных чудачествах
заставляли нас надрываться от хохота. Рассказывала она и про
времена революции: как то белые занимали село, то красные, как
они прятались, как Сызрань из рук в руки переходила. Тут и
смешное и трагическое. Она умела интересно рассказать, что
угодно. Даже рассказы Чехова. Чехова она перечитывала всю
жизнь - он был одним из ее любимых писателей.
Рассказывала она Лажечникова "Ледяной дом", что-то
Боборыкина, кажется, Чарскую. Видимо, все то, что прежде
находила в библиотеке Архангельских. Особенно хорошо мама
знала и интересно рассказывала русскую историю. В родословной
Романовых уж она никогда не спутает, кто за кем, и каким
образом царствовал, сколько лет, и кто был в это время
фаворитом,- все подробности, которые в школе нам не
рассказывали. Я больше русскую историю узнала от мамы, чем из
учебников.
Чувство юмора у нее было замечательное. Мама всегда была
центром внимания в молодости, центром притяжения. Вокруг нее
всегда крутилась молодежь: "Анюта сейчас что-нибудь такое
сказанет, что все будут хохотать". И потом, когда она была уже
старенькая, болела, кто бы ни приходил, кто бы нас ни навещал,
врач ли, медсестра ли пришла уколы делать, все уходили - рот
до ушей, так она умела всех развеселить. Она никогда не ныла,
не стонала, все молча терпела и врачи ее очень любили.
Медсестра, которая приезжала к маме, недавно говорила мне: "Я
иногда рассказываю своим девчонкам на "скорой": "Представляете
себе такую больную старушку - у нее страшные боли, а она всех
веселит, ей осталось жить считанные дни, а она лежит в постели
и читает мемуары де Голля!" (это я себе принесла из
библиотеки, а мама у меня их выудила). Я обычно приходила с
работы и сразу смотрела на мамину кровать: жива ли она. Как-то
она мне говорит: "Я так расстроилась сегодня. У меня был
врач..." У меня все так и оборвалось: врач ей что-нибудь
проговорился про ее болезнь. А она и говорит: "Представляешь,
показывает на портрет Чайковского: "Это что, ваш муж?" - "Нет,
это композитор Чайковский". Пришел этот врач в следующий раз
ее навестить. Увидел портрет Чехова и говорит: "А это тоже
Чайковский?" Но я отвлеклась.
Осенью 1943 года отец приехал за нами. Пропуск дали на
всех, кроме Вены, и мы вынуждены были всю дорогу прятать его
при проверках. Я устроилась на работу в Кировск и приезжала в
Хибины в выходные дни. Вене шел шестой год. Он уже хорошо
читал, писал, рисовал. Однажды я спросила его: "Веночка, что
ты там все пишешь и пишешь?" Он посмотрел на меня очень
серьезными голубыми глазами и ответил: "Записки сумасшедшего".
Над этим все очень долго смеялись, хотя он не шутил. Не знаю,
откуда он взял это название? Гоголя, кажется, у нас в доме не
было. Через два года был арестован отец. Началась самая
тяжелая полоса нашей жизни.
В 1955 году Вена закончил десятый класс с золотой
медалью. Преподавательница литературы Софья Захаровна Гордо
советовала ему поступить на филологический факультет. Венедикт
написал заявления и в Ленинградский университет, и в
Московский, и еще куда-то, кажется, в Горьковский. Он решил
так: кто первый ответит, туда он и поедет. Москва откликнулась
первой. Он отправил туда все документы и ждал. Пришла
телеграмма: "Вызываем на собеседование". Медалисты тогда
экзаменов не сдавали. А Вене еще семнадцати нет, и он сроду
нигде один не бывал. Тогда мама его повезла в Москву к тетушке
Дуне. После собеседования профессор сказал Вене: "Приходите,
посмотрите в списках, но я думаю, вы будете зачислены". На
второй или третий день они пошли в университет, увидели его
фамилию в списках и тут же дали мне телеграмму, где было
только одно слово: "Принят". И вернулись. Потому что до начала
учебных занятий еще оставалось время. По-настоящему его
провожать в Москву мы пошли пешком с "23-го километра" (там
небольшой поселочек). Провожали его мама, я, Боря, по-моему,
Юрий тоже был. Борис говорил: "Вена, ты мне письма будешь
писать?" - "С какой это стати я буду тебе письма отдельно
писать? Я буду всем вместе писать".- "А вдруг у тебя там будут
секреты?" - "Какие секреты?" - "Ну, вдруг что-нибудь про
любовь?" - "Какая любовь?" - сказал Вена с возмущением и
покраснел. Он тогда еще был такой застенчивый: когда окончил
десятилетку, первую папиросу закурил. Я никогда не слышала ни
о каких его школьных романах ни от него, ни от других. А потом
он должен был приехать на зимние каникулы. Я на почте работала
и смотрю: письма идут "До востребования" на имя Венедикта.
Когда он вернулся - целую пачку уже получил. И все от девиц.
Даже телеграмма, я помню, была.
Вена писал из Москвы маме и мне. К. сожалению, письма эти
не сохранились. Потом был очень долгий перерыв в нашей
переписке. Мы поняли, что Вена университет бросил. Маму это
особенно огорчало. Она всегда немножко гордилась младшим
сыном, а он надежд не оправдал.
Маме Вена писал: "Мама, я очень хочу тебя познакомить с
Юлей. Я как-нибудь привезу ее к тебе, и надеюсь, что она тебе
понравится. По-моему, она будет в твоем вкусе". И вдруг через
какое-то время он приезжает с очень красивой девушкой и
знакомит маму: "Это Валя". А я только ее Юлей хотела назвать.
Мама вечером, когда стали ложиться спать (у нас две комнатки
маленькие были), спрашивает: "Постель-то тебе как стелить,
отдельно ведь?" - "Мама, ну что за предрассудки!" Мама потом
мне все это рассказывала с огорчением: она не ожидала, что ее
сыночек окажется в этом деле таким прытким. Ведь уезжал совсем
безусенький. А потом уже, когда он уехал с Валей, через какое-
то время я получила два письма о том, что у них родился сын и
они уже официально зарегистрировались: ради сына он решил
стать законным мужем. Мама была довольна. Последний ее выезд
перед тяжелой болезнью был в Москву и в Караваево. Ей в
Караваеве очень понравилось. "Правда, домишко,- говорит,-
ужасный. Не представляю, как там жить зимой. А летом -
нормально. Каждое утро я просыпаюсь - тарелка клубники стоит
на столе. Это уже Валентина нарвала". Ей нравилось, что Валя с
подчеркнутым уважением к ней относилась.
Тамара Гущина (Ерофеева)
